Актуальные размышления в настоящем времени

Апр 10th, 2011 | By | Category: Новости сайта
С согласия администрации сайта «Рождение» и П.А.Парфентьева, публикуем здесь фрагменты интервью-размышления о семье, христианстве и нынешних проблемах и вызовах, стоящих перед ними. Эти размышления показались нам важными, актуальными и очень здравыми.   Интервью с Павлом Парфентьевым, председателем МОО «За права семьи» Евгения Ломоносова: Павел, Вас как председателя общественной организации «За права семьи» я хочу спросить, что такое семья сейчас? Она отличается чем-то от семьи XX или XIX веков?
П.А.Парфентьев, русский католик византийского обряда, историк Церкви, правовед и христианский педагог, председатель МОО "За права семьи"

П.А.Парфентьев, русский католик византийского обряда, историк Церкви, правовед и христианский педагог, председатель МОО "За права семьи"

Павел Парфентьев: Анализируя современные тенденции, приходится признать, что семья как институт у нас в значительной степени выродилась (я говорю не только о России). Сейчас средняя семья – просто «экономическая ячейка». Люди живут вместе, и больше у них нет ничего общего. Не имея привязанностей внутри семьи, люди не чувствуют свою принадлежность к роду, этносу. Такая семья не принадлежит к религиозной общине, следовательно, не идентифицирует себя с Церковью. Ранее человек всегда чувствовал себя частью единой общности, и через семью был «встроен» в общину, этнос. В той ситуации было немыслимо, чтобы человек, например, выбрал веру, которая ему просто «больше подходит» или «нравится». Что, кстати, является нормой для наших дней, когда вопрос вероисповедания часто превращается в вопрос реализации своего эго. Средняя семья сегодня (разумеется, есть и радостные исключения) не объединена ни общей культурой, ни общим потоком жизни из прошлого в будущее, ни общим семейным мировоззрением, ни даже общим делом или служением. Да и сама семья не чувствует необходимости служить чему-то большему, находящемуся над ней. Отсутствуют сообщества, которые могли бы объединять семьи. Евгения: По созвучию сразу вспоминаются интернет-сообщества. Может, это и есть попытка воссоздать столь необходимые человеку сообщества? Павел: До определенной степени. Настоящая общность окутывает меня связями и обязывает. Человек переживает свою взаимозависимость с другими людьми, они не могут быть без него, а он – без них. Смена такой общности – сложный, болезненный процесс, во всяком случае, он не управляется кнопками «Вступить в сообщество» или «Покинуть сообщество». Никакое виртуальное общение не заменит реальных сообществ, имеющих общие ценности, общий жизненный поток, общую историческую судьбу. Те же группы националистов – неуклюжая попытка заполнить существующую пустоту. Напомню, у нас долгое время существовал некий суррогат этнической принадлежности – «советский народ». Потом образовалась пустота, после чего начались резкие националистические всплески с кровавыми последствиями. Человеческая природа агрессивно требует от человека идентифицировать себя, определить свою принадлежность к чему-то надличностному. В нормальной ситуации «молодеческая» энергия, которая выливалась в эту кровь, должна была останавливаться старейшинами. То, что мальчики начинают сжимать кулаки – это нормально, но должна быть сила, способная их остановить. А у нас ее нет. Нам необходимо воссоздавать традиции, весь жизненный поток. Но здесь невозможны искусственные реконструкции «сверху», эти сообщества должны вырасти естественным путем. Как именно – определяется культурным пространством и ценностными выборами. Но люди нуждаются в идентификации своей групповой принадлежности, это важная антропологическая составляющая. С моей точки зрения, сообщество, этнос определяется, прежде всего, общим бытом, общей жизнью людей в смысле их жизненной практики, повседневных жизненных связей. Поэтому кровные связи здесь не являются определяющими. Многочисленные родительские клубы, которые живут одними ценностями – это тоже общности, в чем-то близкие к этническим образованиям, если члены клуба серьезно и глубоко друг с другом связаны. Таких сообществ может быть множество, даже в рамках единого культурного поля (а в России этих культурных полей много). Но сами собой эти сообщества не появятся. Они возникают, если какие-то люди их сознательно выстраивают и для этого многим жертвуют. Не положишь 10 лет своей жизни на создание такого сообщества – само собой оно не вырастет. Но люди предпочитают идти по пути наименьшего сопротивления: брать на себя как можно меньше обязанностей, а если и брать, то такие, от которых легко можно будет отказаться. А ведь нормальная жизнь, целостная реализация внутренней свободы, требует как раз полного отдания себя какому-то пути, какому-то выбору. Между прочим, брак – это именно такое отдание себя. Евгения: Но ведь из брака точно также можно выходить. Входить-выходить… Павел: И это совершенно ненормальная ситуация, когда «множество попыток» в браке и его распад становятся нормой. То, что вступая в брак, люди внутри себя не исходят из того, что это – союз на всю жизнь, ведет, к сожалению, к распаду семьи как таковой, а за ней – и всего общества. В основе семьи должен быть стабильный, постоянный союз. Распад семейных связей никогда не может и не должен восприниматься как нормальное явление. В некоторых странах есть сейчас такая проблема – монахи массово не удерживаются в монастырях. Но монастырь – это та же семья; немного по-другому построена, но это семейная общность. У человека, который приходит туда сейчас, не сформировано представление, что такое семейная иерархия, что такое старшие и младшие в семье, что такое братья и сестры. Он не умеет жить в семейном общении, поэтому он и в монастыре не удерживается. Он нигде не удерживается… Евгения: У нас уже не первое поколение, выросшее практически вне структуры семьи. Не приходится говорить о семейных ценностях. Павел: Пока у нас есть хотя бы юридически признанный институт семьи, пока он юридически защищается государством, хотя бы декларируется нашим обществом, у нас есть шанс на возрождение нормального семейного быта. У нас есть хотя бы форма, которую можно пытаться заполнить и возродить. И тут особую роль могут и должны играть те люди, которые осознанно, целенаправленно выбирают путь семейной жизни. Такие люди, такие семьи есть – в них, я считаю, надежда общества сегодня. Но те вещи, те изменения, с которыми мы боремся сейчас на законодательном уровне, добивают остатки, рудименты семейной организации общества, делая в принципе невозможным нормальную передачу человеческого. Евгения: Речь идет о… Павел: Речь идет о том, что семья, постоянный союз мужчины и женщины для совместной жизни, рождения и воспитания детей, во многих странах уже перестает признаваться уникальным, незаменимым общественным институтом, имеющим право на особую поддержку и защиту со стороны общества. При этом все шире развивается тенденция контроля над внутренней жизнью семьи «сверху», со стороны государства. Контроля беспрецедентного и совершенно разрушительного. Беря на себя функции «надзирателя» за жизнью семьи и воспитанием детей, государство, по сути, узурпирует функции, по природе ему совершенно не свойственные. Это оправдывают разными благовидными предлогами, вроде «борьбы с насилием» — но на самом-то деле это не решает ни одну общественную проблему, это их только усугубляет, разрушая глубинные структуры организма общества. Подобная «профилактика насилия» — это все равно, что легкий диатез лечить удалением всех внутренних органов по очереди. С культурологической и антропологической точки зрения – это самоуничтожение. Если эту тенденцию не остановить – она приведет к полному краху всего человеческого. Евгения: Человечество выходит на финишную прямую? Павел: Да. В отношении семьи то, что мы видим, это, по сути, социальный суицид в масштабах всего человечества. И если кто и имеет шансы выжить на этом фоне, то только народы, не испытавшие в достаточной мере влияния «цивилизации». Арабский, мусульманский мир, Африка. Чтобы Европа, христианский мир, Россия выжили в этой ситуации – нам нужно серьезно пересмотреть то, что сейчас происходит, и вернуть многие из тех жизненных ориентиров, которые сегодня утрачены. Пока этого не происходит – в масштабах культуры в целом мы совершаем суицид, после которого все человеческое вообще может стать невозможным. И чтобы избежать этого суицида, нужны титанические усилия. Нужно вернуть семью в центр бытия общества. Потому что даже Церковь в ее конкретном присутствии в истории, ни одна религиозная община без семьи нормально существовать не может. Евгения: И в этом контексте насколько важно право семьи на домашние роды, домашнее воспитание, домашнее образование? Павел: Это очень важно! Семья как институт перестает существовать с момента, когда ее естественные границы – право родить и воспитать ребенка – перестают признаваться обществом. Если человек не имеет права принимать важные решения в жизни своего ребенка, из центра жизни ребенка он как родитель выпадает. Эту функцию узурпируют некие «специалисты», государство и т.д. Все это ведет к исчезновению детско-родительских связей как таковых. Евгения: Но чтобы принимать решения, значимые в жизни ребенка, нужно взять на себя ответственность за результат. И здесь мы сталкиваемся с самой большой проблемой. Дело не в том, разрешены или запрещены домашние роды. Людей в принципе пугает ответственность. Павел: Не всех пугает. Но надо очень четко понимать, что здесь мы имеем дело с двумя цивилизациями, двумя типами культуры. Одну из них я называю цивилизацией смысла, другую – цивилизацией технологий. При этом я не хочу сказать, что технологии – это плохо. Цивилизация смысла вовсе не исключает существование и развитие технологии. Я лишь обозначаю, на чем сфокусирована цивилизация каждого типа. Цивилизация смысла построена на принципе существования единой для всех истины, которую можно познать. Существует некая трансцендентная правда, к которой человек устремляется на своем жизненном пути. И чем ближе я подхожу к ней, тем больше я понимаю смысл своего собственного существования. Поскольку смысл неизменен, опыт поколений тут, как правило, более важен, чем опыт конкретного человека, который всякий раз начинается с нуля. И чем человек старше, тем большую часть общего пути он прошел (младший это подспудно признает). И этот путь знают и признают за истину все в обществе, и стар, и млад. Это и дает родителям естественное право воспитывать, формировать ребенка, и они берут на себя эту ответственность. Ребенок знает, что существует смысл и цель, поэтому воспитание становится не чередой запретов и наставлений, а осмысленным и направленным процессом. Но если убрать из этой цепочки трансцендентный смысл, что получится? Полная бессмысленность действий. Ни ребенок, ни даже родители не знают, зачем, собственно, нужно воспитание. Значит, семья не может нормально воспитать ребенка, пока не определится с пониманием ценностей и смыслов своей жизни. В цивилизации технологий в центр ставится умение что-то сделать, достичь конкретной цели. Это цивилизация материалистического прагматизма, а все остальное в ней считается пустой метафизической болтовней для развлечения. При этом навыки делать «что-то» развиваются так быстро, что в пределах жизни одного поколения сменяются по нескольку раз. Следовательно, старикам нечего передать молодым («ноу-хау» уже давно изменились), их опыт никому не нужен, а сами они, извините, постепенно впадают в маразм, поскольку осознают бессмысленность своего существования. Евгения: Цивилизация смысла и цивилизация технологий – настолько разные жизненные концепции, что существуют, похоже, в разных временных и пространственных измерениях. Павел: Сейчас они все-таки пересекаются, поскольку пока остаются некоторые проявления цивилизации смысла, и есть люди, которые идут по этому пути. Но это, безусловно, разные концепции человеческого существования, различия между ними принципиальные. Они даже выстраивают разную науку. В традиционных культурах религиозно-философские науки считались вершиной наук, потому что задавали цель и смысл, которым и следовали остальные науки. Даже изучая ядерные технологии, я должен понимать, для чего это делается. Философия была царицей науки, а богословие было царицей философии. И это вполне нормально, естественно для цивилизации смысла. Лишенная смысла наука утрачивает этическую составляющую, становится сугубо утилитаристской. В полной мере это, кстати, касается и медицины. Ведь руководствуясь утилитаризмом, мы приходим к выводу, что вправе и должны решать, кому жить, а кому умереть (с точки зрения полезности для нашего «ноу-хау»). Именно отсюда идут все разговоры про эвтаназию. А следующий неизбежный вывод – продолжительность жизни следует поддерживать любой ценой, потому что никакого другого смысла у нас нет. Мы живем, чтобы жить. Задается другая парадигма и воспитания, и даже права. Культура «ноу-хау» рассматривает право чисто прагматически, приходя неизбежно либо к позитивной теории права («Сильный имеет право установить такие законы, какие хочет»), либо к социологическим теориям права («Право и закон являются продуктом общественного договора; если люди решили, что гомосексуализм – это плохо, гомосексуалистов можно жечь на кострах; когда решат, что гомосексуализм – это хорошо, будут жечь на кострах тех, кто жег гомосексуалистов»). Эти подходы, в конечном итоге, исключают какое бы то ни было право людей. Евгения: Насколько позволяет судить мой опыт, существование в парадигме цивилизации смысла глубоко связано с верой. Или я не права? Павел: Вопрос в том, что мы называем верой. Весь советский период велась жесткая пропаганда, что религия – набор идей, принимаемых бездоказательно. Можно констатировать, что эта пропаганда сработала. Многие решили, что реабилитация религиозности означает призыв «положить мозги на полку», принимать «что-нибудь» за истину и в это «что-нибудь» верить. Это, по сути, и есть существование «религии» в рамках цивилизации технологий. В основе цивилизации смысла лежит всеобъемлющее признание человеком существования неких глубинных оснований и смысла у всего бытия. И человек может их постичь и ответить на них. Я смотрю на мир, смотрю на себя в мире, осознаю истину, встречаюсь с ней, схватываю ее. Я встречаюсь с откровением Божиим, со Словом Божиим, с проповедью Церкви – и отвечаю на них. Моя вера – это ответ на ту истину, которую я встретил. Вообще, человеческая вера – это не волюнтаристски принятая система взглядов, это личностный ответ на личностный опыт. Поскольку человек – существо социальное, этот личностный ответ находит выражение в социуме и в общении людей. Поэтому в нормальной ситуации религия – явление общинное. И эта общая вера, общий ответ на опыт встречи с истиной, пронизывает все стороны бытия общества, общины. Кстати, ценность и незыблемость семьи признается всеми традиционными культурами, то есть ценность семьи – это настолько очевидная общечеловеческая истина, что в нормальных условиях ее даже ставить под сомнение было бы странно, просто противно здравому смыслу. Думаю, это многое говорит и о современной ситуации, и о степени здравомыслия тех, кто принимает некоторые решения, продвигает идею государственного контроля над семейной жизнью. Разумеется, при этом традиционные культуры могут не соглашаться друг с другом в том, что есть истина. Это совершенно нормально. Как раз ненормальна сегодняшняя «всеядность», расхожее убеждение в том, что «у каждого своя правда» и «каждый верит в то, во что захочет»; по сути, эти убеждения – благообразная маска безразличия людей друг к другу и к истине. Я, как христианин, уверенно считаю, что именно христианская вера является истинной, иначе я бы к ней не принадлежал. Более того, я – католик, я уверен в истинности учения Католической Церкви. Рядом со мной может быть человек других взглядов, и мы можем быть (и будем) в чем-то друг с другом не согласны. Тем не менее, все традиционные культуры едины в одном – они считают, что мир стоит на чем-то истинном и человек может каким-то образом это познать. На этой основе несогласные, и даже враждебные друг другу традиционные культуры могли бы вести определенный диалог. У нас могут быть разные мнения, но каждый признает, что есть истина, старается ей честно следовать – это основа для взаимного уважения. С цивилизацией технологий, где каждый человек принимает то мировоззрение, которое ему выгодно в настоящий момент для достижения его ноу-хау-целей, не может быть никакого диалога, потому что нет никакой общей основы. Как только мы ставим в основу достижение утилитарных целей через технологические действия, мы теряем возможность взаимодействия друг с другом, вообще каких-либо человеческих взаимоотношений. Потому что здесь люди друг для друга – сырье для технологических экспериментов. Теряются нормы поведения, нравственные ориентиры, каждый человек начинает воспринимать себя как источник, венец и конец мироздания. «Мир родился вместе со мной, со мной он и умрет, и пока я живу, имеет значение только то, что я захотел». Несмотря на всю высоту притязаний, это уровень пятилетнего ребенка, который одержим идеей получить конфетку, и ничто другое ему не интересно. Да нет, это хуже пятилетнего ребенка – потому что он все же маму и папу любит больше конфетки. Человек теряет способность критически относиться к себе, он видит мир только через призму своих желаний. Я наблюдаю такое явление: люди разучились читать. То, что они «прочитывают» иногда вообще никак не связано с тем, что написано. Это очень хорошо заметно, например, в интернете в разных дискуссиях и полемиках. Масса людей живет на каких-то кусочках убеждений, эмоционально близких им осколках. Евгения: С моей точки зрения, это чаще не убеждения, а внушения. Павел: Убеждения должны быть целостными, системными и на чем-то основываться, а это просто какие-то обрывки эмоций, которые человек принимает за собственные взгляды. Взглядами это назвать нельзя, поскольку человек их даже не выбирает. Принцип «нравится-не нравится» — это не выбор. Мы же не называем выбором физиологическую реакцию на тепло-холодно! Выбор может вести человека в ситуацию, когда ему иногда будет «холодно». Евгения: Нашему современнику гораздо сложнее пройти настоящий путь личности. Потому что в традиционной культуре человек опирался на опыт поколений… Павел: …и на среду, в которой рос. Сейчас при взрослении человеку не на что опираться. Мы должны сами пройти через путь становления, инициаций – то есть переходов от одного этапа взросления к другому, через путь открытия для себя смысла и опыта прошлых поколений, через путь соединения с этим опытом, принятия его как своего. Евгения: Ничего себе, задачка! Так и жизнь кончится… Павел: Знаете, если мы к концу жизни успеем все это сделать – это не самый плохой вариант! Мы прошли свой путь и, значит, передали это дальше. К сожалению, сейчас это не происходит автоматически. К тому же мир вокруг нас так часто поражен идеей цивилизации технологий, что мы, можно сказать, существуем в кислотной среде, которая разъедает в нас человеческое и пытается уничтожить. И быть человеком сейчас (не родителем, воспитателем, а просто человеком) – это задача, которая требует постоянной работы, постоянных усилий и никогда не решается сама собой. Евгения: Значит, например, пять веков назад быть человеком было проще? Павел: До некоторой степени, да. Среда это поддерживала в большей степени. В этом отношении мне древность и пресловутые средние века как-то ближе. Несмотря на всю жестокость нравов, люди, которые поступали хорошо, знали, что они поступают хорошо. И люди, которые были злодеями, знали, что они творят злодейство. Евгения: Но как и где мы сбились с пути? Ведь по логике развития люди должны становиться все более человечными. Павел: Я считаю, что в определенный момент развития европейской цивилизации произошел очень опасный слом. Когда мы от высокой схоластики перешли к рационалистической философии. От философии Фомы Аквинского к философии Оккама. В этих двух философских концепциях принципиально разное понимание свободы. По Фоме Аквинскому, как и по святым отцам древности, есть природа, с которой Бог создает любое существо. Природа камня, природа животного, природа человека. И свобода – это возможность действовать полностью в соответствии с моей природой, данной мне Богом (а не «куда хочу, туда лечу» и вообще творю все без ограничений). Причем, зло искажает истинную природу и поэтому ограничивает свободу. Итак, свобода – когда ничто, в том числе зло и грех, не препятствуют действовать мне в соответствии с моей истинной природой, идти к Богу. Что такое свобода по Оккаму? Свобода – это полная недетерминированность. Это ситуация, когда я как материальная точка, могу двигаться в любую сторону, и ничто меня в этом не ограничивает. Если вдуматься, свобода по святым отцам и Фоме – целенаправленная свобода, свобода по Оккаму – это хаос. Это ситуация движения, когда ничто и никто не может на него влиять, оно абсолютно непредсказуемо. Евгения: Даже на первый взгляд, свобода по Фоме – движение к Богу, свобода по Оккаму – движение в обратном направлении. Павел: Какова была теология Оккама? И почему это привело к очень серьезным последствиям в религиозной мысли, и даже к кризису религиозного сознания? По Оккаму, свободным может быть только Бог, и Бог может делать абсолютно все. И добро будет добром (а зло будет злом) только потому, что Он так решил. Мог бы решить, что зло – это благо. А мы, поскольку ограничены Богом, должны ему подчиняться. По сути, потому что Он – великий, а мы – маленькие. Вот это прямое следствие из оккамовской философии в богословии. И это же приводит нас к ситуации, когда мы подчиняемся по принуждению, а не осознавая смысл и правду. Возьмите ситуацию в семье. Когда ребенка заставляют что-то делать, он может посопротивляться, но это чисто внешнее сопротивление, потому что внутри он убежден, что «папа прав». Но когда нас вынуждают подчиняться без глубокого внутреннего понимания правоты, это рождает в природе человека бунт. Перенося это понятие свободы на свободу внутричеловеческих отношений, когда свобода понимается как ситуация, когда нас ничто не связывает… Евгения: Ни брак, ни обязательства, ни ответственность… Павел: Вот! Это и есть практическое применение оккамизма в этике и психологии. Вместе с идеей «неограниченной свободы» и, как следствие, отсутствием взаимосвязей между людьми, человек получил тоталитарный либерализм, который начинает господствовать во многих странах западной культуры. При декларируемой полной свободе от всего, человек оказывается абсолютно порабощенным. Он оказывается рабом собственных импульсов, которые определяет не он – их определяют те, кто умеет управлять импульсами. А владение собой перестает быть ценностью, поскольку связано с тем, «устаревшим» понятием свободы. Евгения: На что же надеяться? На Ноев ковчег? Павел: Надеяться надо на то, что, хотя искаженные представления о свободе противоречат человеческой природе, она все равно берет свое. В этом смысле, что бы ни происходило вокруг, это будет монстр на глиняных ногах, потому что в глубине человеческой природы всегда есть те вещи, которые этому сопротивляются. Ну, теоретически возможен вариант, что искажение достигло точки невозврата. Тогда, наверное, нам остается толкиновское «северное мужество», которое требует от нас хотя бы умереть людьми. Потому что, если все равно умирать, зачем изменять собственной природе? А если отбросить все шутки, как христианин я надеюсь на мудрость и благодать Бога, Который действует и помогает нам даже там, где, казалось бы, все потеряно. У нас всегда остается надежда, что с Божией помощью человеческая природа выйдет из-под гнета. Она найдет способ выйти наружу, как растение прорастает сквозь асфальт. Источник: http://naturalbirth.ru/public/civilization.php Благодарим Евгению Ломоносову и Павла Парфентьева

Leave Comment