Виктор Радзиминский-Францкевич, капеллан (1873-1883)

Май 22nd, 2011 | By | Category: Фотогалерея
Дорогие друзья! Спешу поделиться с вами маленькой радостью: посчастливилось найти сведения о капеллане нашего храма (1873-1883 гг.). Об этом священнике, при котором к кладбищенской часовне (будущей церкви) была пристроена часовая башня (называемая еще колокольней), пишет в своих воспоминаниях Александр Бенуа: «Католическое кладбище, к церкви которого папочка в этом году начал пристройку колокольни, лежало верстах в двух или трех от Кушелевки, — ближе к Финляндскому вокзалу. Самая церковь очень простая, но изящная, была построена отцом в пятидесятых годах в романском стиле. Нижний этаж был на сводах, и там, в западном углу, был наш фамильный склеп, где под плитами уже лежали умершая в младенчестве сестра Луиза и брат Ища. Уже поэтому семья наша была особенно связана с этой церковью, но кроме того, она теперь сделалась приходской церковью поселившихся на Выборгской стороне Эдвардсов, и мой зять, ревностный католик Матью, не пропускал ни одного воскресенья, чтобы не побывать, иногда со всей семьей, на мессе. Прежний фасад без колокольни, надо сознаться, был и цельнее и гармоничнее; такою кажется церковь и была задумана папой. Но теперь, благодаря нашедшимся средствам и в удовлетворение гонора польской колонии, пожелавшей, чтобы церковь более выделялась среди окружающей местности, решено было пристроить колокольню и, по проекту папочки, главный вход в церковь должен был помещаться в ней. Кажется, в 1877 году работы по возведению колокольни еще не начинались и фундамент был положен лишь весной 1878 года, но во всяком случае папа был занят проектом и часто ездил на кладбище, чтобы совещаться с местным священником-ксендзом Францискевичем. Ксендз приходил к нам часто на дачу и всё это вместе взятое придало нашему кушелевскому пребыванию какой-то оттенок «клерикальности». У меня вообще был род благочестивой нежности к духовным лицам, но иных — особенно среди поляков-доминиканцев св. Екатерины я как-то побаивался, тем более, что и папочка их иногда «деликатно» поругивал за притворство и лукавство (в качестве синдика [старосты — прим. StS.t.] св. Екатерины, он был с ними в постоянном общении). Но вот патера Францискевича я полюбил всем сердцем, да и он как будто платил мне тем же. К сожалению, «дружба» наша продолжалась не долго: власти сочли этого безобидного и милого человека, вследствие его популярности, опасным, и его отправили в какую-то дальнюю сибирскую епархию [по счастью, все предположения А.Бенуа о подобных трудностях в судьбе священника основаны на обычном неведении (см. ниже); сибирских католических епархий в то время не было и в помине (это просто к слову)- прим. StS.t.]. Случилось, впрочем, это позже, тогда как в течение всего времени постройки колокольни (1878-1879 г.) патер Францискевич был неотлучно в Петербурге, проживая вместе со старухой-матерью в деревянном, покрашенном в черный цвет доме, стоявшем у ворот сейчас же у кладбищенской ограды. Повторяю, я очень привязался к этому доброму патеру, но и папочка, бывший вообще очень чутким в оценке людей, считал его за исключительно чистого и благородного человека. Однако нельзя сказать, чтобы внешне патер сразу располагал к себе — особенно тех, кто был склонен вообще скептически относиться к католическим духовным лицам. В своей внешности это был «настоящий» и притом комический «тип иезуита» — настолько даже комический, что я, малыш, решался, при всем своем обожании Францискевича, имитировать его повадки, а мои родители, вообще такие дерзости не поощрявшие, в данном случае благодушно над моими имитациями потешались. Добрейшая мамочка даже смеялась до слез, вспоминая со мной те потешные гримасы, с которыми Францискевич отказывался от всякого угощения и всё же затем сдавался и тогда проявлял неожиданный аппетит — вероятно, дома бедняге жилось не слишком сладко. Но и манеру говорить патера я довольно метко перенимал, особенно его специфические французские и русские выражения. У нас в доме никто по-польски не понимал и ему приходилось прибегать к этим иностранным для него наречиям, которыми он владел далеко не в совершенстве. Всё это было в высшей степени курьезно, и всё это могло бы вполне пригодиться для актера, играющего роль Дона-Базилио в «Севильском цирульнике», причем на сцене манеры Францискевича, могли бы показаться утрированным шаржем. Самое курьезное в патере Францискевиче была его походка и, в частности, его манера входить в комнату. Другие знакомые патеры имели скорее «благородную» и даже величественную манеру «являться» к своим прихожанам; их осанка выражала, что они, в качестве Божьих представителей, делают честь простым смертным и лишь для христианского декорума, протянув руку для поцелуя, они придавали лицу легкий оттенок смирения. Напротив, появляясь в дверях, патер Францискевич сразу перегибался два, три раза в разные стороны, причем руки его подымались в уровень с головой и, открывая ладони наружу, совершали движения, означавшие что-то вроде «не достоин», «слишком много чести», «прошу простить мою смелость». Если бы еще он был человек пожилой, то все эти ужимки имели бы другой характер, но патеру Францискевичу было немного за тридцать лет, лицо у него было молодое, тщательно всегда выбритое и лишь чуть сизое у щек (что вместе с его бледностью как-то подчеркивало его аскетический вид). Роста же он был выше среднего, очень худой, длинный-длинный и казался еще более длинным и тощим из-за своей тесно облегающей черной рясы. И вот этот «тип иезуита из комической оперы» был на самом деле самый бескорыстный, самый благородный, самый отзывчивый человек, и доброты прямо ангельской. Впрочем, и во внешнем облике эта серафичность Францискевича светилась и убеждала. Особенно же он озарялся, когда служил мессу, что он делал без всяких гримас, необычайно просто, внушительно и как-то даже строго. Видимо, он весь на эти моменты исполнялся глубочайшего религиозного чувства и совершал обряд не как привычную формальность, а воспламеняясь каждый раз живым экстатическим чувством. А затем надо было видеть, как патер Францискевич разговаривал с бедняками, чуть не плача в ответ на их жалобы, как он извинялся, когда не мог помочь им в желательной мере. На пособия беднякам уходили почти все его доходы и сколько бы он их не получал (получал же он не так уже мало, ибо «с мертвецов доход верный»), он сразу раздавал большую часть, и тогда, как говорили, он нередко целыми днями голодал. Особенно ярко я помню патера Францискевича именно на Кушелевке, шествующего своей странной, раскачивающейся походкой по аллее, к нашей даче. Когда он шагал, его точно швырял ветер, он точно боролся с ним, а крылатое длинное его пальто развевалось во все стороны, хотя бы стояла тихая погода. И вот едва заметит он «сына высокопочитаемого господина профессора», занятого ловлей лягушек в траве или какой-либо пачкотней на дорожках сада, как сейчас же на ходу он начнет производить весь свой ритуал приветствия, изгибаясь и подымая ладони вверх. Это очень затрудняло исполнение моего ответного ритуала, ибо приходилось на лету завладеть его рукой и приложиться к ней. При этом он приговаривал что-то необычайно ласковое и приветливое, но, к сожалению, непонятное, ибо это было по-польски. Заметив мамочку, он повторял с новым усердием ту же Церемонию, произнося на каком-то французском жаргоне выспреннее приветствие и, наконец, перед папочкой с ним приключался настоящий танец св. Вита. Однако, как только начиналась между ним и папой деловая беседа, то патер становился непринужденным и очень серьезным. Францискевича папа никогда за глаза критиковал ни за коварство, ни за интриганство, ни за особенно ненавистное ему «маклачество». Францискевич к тому же был человек образованный, хорошо знал как богословскую, так и светскую литературу, и даже проявлял кое-какие знания по истории искусства, что в те времена было большой редкостью. Весьма возможно, что именно эти его исключительные достоинства помогли завистникам изготовить на него какой-то донос, приведший к удалению его из столицы в далекое захолустье» (Бенуа А.Н. Жизнь художника, т. 2 — поскольку есть уже несколько изданий, мы даем здесь ссылку на публикацию книги в интернете: http://www.gorod-spb.ru/jiznhodojnika2.html). До совсем недавнего времени в современных публикациях судьба капеллана Францкевича (А.Бенуа — сам того не желая — исказил звучание фамилии священника) никак не прослеживалась. И вот, мне вдруг случилось — совершенно случайно, к слову — наткнуться на заметку о его назначении Апостольским администратором Виленской римско-католической епархии, помещенную в польском журнале Tygodnik ilustrowany (№ 38 за 1902 г., стр. 753). Поскольку личность «патера Францискевича» давно интересовала меня — в основном благодаря А. Бенуа и его оценкам — я позволил себе полностью привести здесь перевод указанной заметки. Итак: «Свящ. Виктор Радзиминский-Францкевич

Каноник Виктор Радзиминский-Францкевич

Уважаемый Виленский каноник, Виктор Францкевич, 20 марта с. г. , по распоряжению Его Святейшества Льва XIII, был назначен митрополитом Болеславом Клопотовским на должность Апостольского администратора Виленской епархии, для замещения в управлении епископа Стефана Зверовича [высланного в Тверь на 9 месяцев- прим. StS.t.]. Огромная Виленская епархия (1,5 миллиона верных, проживающих в 23 деканатах обширных Виленской и Гродненской губерний), требует огромных трудов и ответственности. Повсеместно глубоко уважаемый, премного заботящийся о благе Церкви, подлинно тактичный, отец каноник Фронцкевич сможет достойно исполнять подобное задание и тем самым, снискать себе еще большую симпатию. А чтобы понять, сколь тяжкий труд он исполняет сейчас, достаточно сказать, что он — кроме прочего — еще и настоятель Остробрамского прихода. Виктор Радзиминский-Францкевич, пользующийся печатью герба Бородич (по-польски: Бродзич — прим.St.St.), родился 18 ноября 1835 года в семье Викентия и Виктории,  ур. Скаржинской в Завилейском уезде Виленской губернии: его дед, Антоний, был шамбеланом [франц., то же, что немецкое «камергер» — прим. StS.t.] Его Королевского Величества Станислава Августа. В 1855 году Виктор Францкевич окончил в Минске гимназию и в том же году поступил в духовную семинарию. Через два года он был послан в петербургскую Римско-католическую духовную академию, которую и окончил в 1861 году со степенью магистра богословия. После рукоположения во священника, вернулся в свою епархию, и был назначен викарием прихода св. Иоанна в Вильно. В 1863 году епископ Адам Станислав Красинский назначил его своим капелланом; в этой должности [о.Францкевич] пребывал 10 лет. В 1873 году его вызвали в Петербург, где он еще 10 лет служил при католическом кладбище. В 1883 году Его Преосвященство епископ Карл Гриневицкий (в настоящее время — архиепископ in partibus infidelium [так в то время называли титулярных епископов- прим. StS.t.]и каноник Львовской кафедры), выписал его в Вильно, где и назначил настоятелем Остробрамской церкви, которую каноник и опекает уже 19 лет, заботливо пестуя храм и часовню с прекрасным образом Остробрамской Божией Матери, чтобы они были в возможно лучшем состоянии (церковь бывшего монастыря босых кармелитов, фундации подканцлера Стефана Паца; икона XVI века, типично католическая, подражающая мастерам итальянской кисти). С 1901 года свящ. Францкевич — гремиальный каноник [т.е., — приблизительно можно сказать: действительный член капитула (совета при епископе), в отличие от почетного каноника — прим. StS.t.] Виленского капитула, с 1897 года — камергер Двора Его Святейшества Папы. л.Уз.» Сегодня, 2 марта 2012 г., нашлось объяснение также странному рассказу А.Бенуа о высылке свящ.Францкевича в Сибирь. Действительно, недолго пробыв настоятелем прихода св.Иоанна в Вильно, он — примерно в конце июня 1863 г. — согласился стать капелланом отправленного властями в Вятку (совр.Киров), виленского ординария Адама Красовского, и находился при нем до 1873 г. Подробнее об этом можно прочитать в краткой, но добротной монографии А.А.Машковцева  «Католицизм в Вятской губернии (вторая половина XIX в. – 1917 г.)» (Киров, 2001), с.  12-14, 18, 20. Находясь вместе со ссыльным епископом в Вятке, свящ.Францкевич не только служил св.Мессы в часовне, устроенной во втором этаже епископского дома на углу Стефановской и Спенчинской ул. (совр.К.Либкнехта, 102, здание Арбитражного суда), но и выезжал к католикам в г.Слободской и Холуницкий завод. Будучи по статусу капелланом административно высланного из епархи прелата, свяш.Францкевич не имел права проповедовать. Тем не менее — вследствие доносов — его неоднократно подозревали в пропаганде католичества и по крайней мере дважды устраивали обыск на квартире (доказательств обвинения найдено не было). Автор монографии называет также место рождения священника — Видентов Виленской губ. (неустановленная местность), и сообщает, что он принадлежал к обществу выпускников Петербургской Императорской Римско-католической духовной академии, и некоторое время был инспектором находившейся в имперской столице Могилевской католической семинарии. См. также: Луппов П.Н. Политические ссыльные в Вятской губернии в 1825-1905 гг. , Киров, 1947 Хотя в Вятке о.Францкевич был как раз перед тем, как стать капелланом на Выборгском кладбище, А.Бенуа — по всей видимости, что-то перепутав и неверно связав в памяти некоторые факты — решил, что отъезд «в захолустье» произошел именно из Петербурга. Впрочем, для него,  сына столичного архитектора и выходца из Франции, и Вильно тоже было — наверное — таким же «захолустьем»… Герб «Бродзич»: Могила каноника Виктора Радзиминского-Францкевича, кладбище Росса, Вильнюс (Литва): http://www.nieobecni.com.pl/index.php?s=grob&id=4817 (обратите внимание: дата рождения свящ.Францкевича, выбитая на надгробии, отличается от приведенной в статье почти на год).

Leave Comment