«Вспомним Бозио!»

Мар 11th, 2012 | By | Category: Новости сайта

Она не прожила на свете и 40 лет. И всего 15 лет продолжалась ее певческая карьера. При этом, за столь краткий срок Анджелина Бозио успела покорить сердца многих слушателей: среди ее почитателей были Серов, Чайковский, Одоевский, Некрасов, Чернышевский.

Н.А. Некрасов писал – под впечатлением воспоминаний о смерти и похоронах певицы («О погоде», часть 2, 1865 г.):

«Самоедские нервы и кости Стерпят всякую стужу, но вам, Голосистые южные гости, Хорошо ли у нас по зимам? Вспомним — Бозио. Чванный Петрополь Не жалел ничего для нее. Но напрасно ты кутала в соболь Соловьиное горло свое, Дочь Италии! С русским морозом Трудно ладить полуденным розам. Перед силой его роковой Ты поникла челом идеальным, И лежишь ты в отчизне чужой На кладбище пустом и печальном. Позабыл тебя чуждый народ В тот же день, как земле тебя сдали, И давно там другая поет, Где цветами тебя осыпали. Там светло, там гудет контрабас, Там по-прежнему громки литавры. Да! на севере грустном у нас Трудны деньги и дороги лавры!»

«Дочь Италии…»… Да, она родилась в Cардинском королевстве. Правда, политически единой Италии еще не было, было единое культурное пространство языка, музыки, веры – разделенное границами королевств и княжеств. Ее родной город – Турин.

Анджиолина (Ангела, Анджелина) Бозио (Angiolina Bosio ) появилась на свет 28 августа 1829 (вар.: 20.08 – так гласит надпись, выбитая на постаменте намогильного памятника, в качестве года рождения иногда называют также 1930) г. в семье туринского актера (в «Санкт-Петербургских ведомостях» от 30 апреля 1859 г. о нем было сказано: «Анджиолина была дочь бедного певца, занимавшего роли basso comico в странствующих труппах»), с 10 лет училась в Милане – у проф. Венчеслао Каттанео, а затем на родине, у профессора Монтаны и прекрасно овладела техникой пения. Именно Каттанео убедил 15-летнюю Анджиолину спеть в церкви духовный гимн, весьма приязненно встреченный присутствовавшими.

В 1846 г., она дебютировала в Милане в маленьком частном театрике “Ре” (заведение семьи Ре), в опере Верди “Двое Фоскари” (ария Лукреции). О театре «Ре» говорит дореволюционная петербургская пресса, а некоторые современные справочники – о Королевском театре в Милане (возможно, объяснение очень просто: в Милане действительно работал импресарио Карло Ре, по его заказу был построен старый театр «Il Teatro Re»,а переводчики могли просто-напросто спутать это название и «Il teatro del Re» — т.е., «Королевский», — тем более, что Новый театр Ре в 1864 г. открывал лично король Виктор Эммануил (впрочем, это просто догадка: для положительного разрешения вопроса нужен итальянский, желательно миланский, специалист по истории искусств, или – хотя бы – истории города).

Певица обладала прекрасным сопрано – не слишком сильным, зато мягким и мелодичным. В возрасте 21-22 лет выступала в Париже, но к тому моменту уже объехала с гастролями многие европейские и североамериканские города: в 1850 г. она отправилась за успехом в Америку. Нью-Йорк, Филадельфия, Бостон, Гавана … она пела на сцене театра «Niblo’s Garden», построенного в 1828 г. Уильямом Нибло.

Через год Бозио вернулась в Европу, пела в Испании (Мадрид), Дании (Копенгаген), США (Нью‑Йорке). И – конечно же – на родине (Верона). Горячо рукоплескал ей в 1852 г. чопорный Альбион – во время гастрольных выступлений на сцене «Ковент‑Гардена» (певица выступила в роли Адины в «Любовном напитке» Доницетти).

Впрочем, годом раньше лондонский дебют провалился (как сказали бы теперь «из-за недостатков рекламной кампании»), и fiasco было сокрушительным: оперу не повторили, дирекция певицу больше не приглашала. В том же 1851 году Анджиолина встретила в Мадриде своего будущего мужа, грека Ксиндавелониса, ставшего ее импресарио во время поездок по Старому Свету.

Зато зима 1852-1853 гг. была для Бозио триумфальной: после победного выступления в Париже («Луиза Миллер» Дж.Верди), она с блеском пела в Лондоне (Эльвира в «Пуританах» Беллини, затем – в английской премьере «Риголетто»). Неподдельная искренность, выразительная музыкальность, точность и возвышенность фразировки, гармония тембровых красок, внутренне напряжение и темперамент подкупали публику. Кажется – особенно русскую публику, чуть более искреннюю и чуть менее искушенную…

Однако Италия подарила своей дочери меньше любви и внимания, нежели другие европейские (и не только европейские) страны.

Так случилось, что именно «чванный Петрополь», город «самоедских нервов и костей» пригласил ее, приютил, стал второй Родиной, и именно в России певица снискала особую любовь слушателей (по меткому выражению Гонзаго, «Россия, желая заставить забыть свой суровый климат, щедро расточает деньги, бриллианты и цветы»).

Впервые в Россию, страну убивших ее морозов, «полуденная роза» Италии приехала – уже в зените славы — в 1853 г., в 1855-1856 гг. посетила Петербург, где – в составе итальянской труппы – пропела четыре сезона, приобретая с каждым из них новых поклонников. Рекомендацию «несравненной певице» — и не к кому-нибудь, а лично к графу Михиалу Виельгорскому – дал сам Гектор Берлиоз (в письме от 15.09.1855 г.). 20 июля она ездила в Москву на коронационные торжества, и с октября с 1856 г. начала стремительно завоевывать страну: за ней вослед как будто катилась какая-то волна торжествующего безумства и восхищения, превратившегося со временем в любовь обеих столиц. Репертуар исполняемых ею произведений был чрезвычайно широк, но преобладали в нем шедевры Россини и Верди. Бозио первой на русской сцене исполняла партии Джильды, Леоноры и Луизы Миллер в операх Верди, а также Семирамиды в одноименной опере, графини в опере «Граф Ори» и Розины в «Севильском цирюльнике» Россини, Церлины в «Дон Жуане» и «Фра‑Дьяволо», Эльвиры в «Пуританах», леди Генриетты в «Марте».

Бозио иногда пела по-русски – например, в «Севильском цирюльнике», в сцене урока пения – где она исполняла вставной номер с фрагментами из русских народных песен или романсов (известно, что она использовала в т.ч. что-то из песен А.Е.Варламова).

Постепенно раскрывались разные стороны таланта одной из величайших певиц своего времени: проникновенный поэтический лиризм, проявившийся в ее лучшей партии — а это была впервые звучавшая на русской сцене Виолетта в «Травиате». Эта роль  была ее высшим достижением. 20 октября 1856 года Бозио впервые ее исполнила. Восторженные отклики после этого шли нескончаемым потоком: «Слышали ли вы Бозио в «Травиате»? Если нет, то отправляйтесь непременно слушать, и в первый раз, как дадут эту оперу, потому что, как бы коротко вы ни были знакомы с талантом этой певицы, без «Травиаты» ваше знакомство будет поверхностно. Ни в одной опере богатые средства Бозио как певицы и драматической артистки не выражаются в таком блеске. Здесь симпатичность голоса, задушевность и грация пения, изящная и умная игра, словом, все, что составляет ту прелесть исполнения, посредством которого Бозио завладела безгранично и в последнее время почти безраздельно расположением петербургской публики, — все нашло себе прекрасное применение в новой опере».

Среди первых откликов можно привести мнение Ф. Толстого (писавшего в «Северной пчеле» под псевдонимом «Ростислав»): «Голос Бозио — чистый сопрано, необычайно приятный, в особенности в средних звуках… верхний регистр чист, верен, хотя и не слишком силен, но одарен некоторою звучностью, не лишенною выразительности».

Однако уже вскоре обозреватель Раевский прибавил: «Первый дебют Бозио был успешный, но любимицею публики она стала после исполнения партии Леоноры в «Трубадуре», впервые представленного петербургской публике», или: «Только о Бозио в «Травиате» и толкуют теперь… Что за голос, что за пение. Лучше ее мы в настоящее время не знаем в Петербурге ничего».

Вновь дадим слово Ф. Толстому: «Она не захотела удивить или, вернее сказать, поразить публику с первого раза многотрудною вокализациею, необычайно эффектными или вычурными какими-либо пассажами. Напротив, для… своего дебюта она избрала скромную роль Джильды («Риголетто»), в которой вокализация ее, в высшей степени замечательная, не могла выказаться вполне. Соблюдая постепенность, Бозио являлась попеременно в «Пуританах», «Доне Паскуале», «Трубадуре», «Севильском цирюльнике» и «Северной звезде». От этой умышленной постепенности произошло замечательное крещендо в успехе Бозио… Сочувствие к ней росло и развивалось… с каждою новою партиею, сокровища таланта ее казались неистощимыми… После грациозной партии Норины… общественное мнение присудило новой нашей примадонне венец меццо‑характерных партий… Но Бозио появилась в «Трубадуре», и дилетанты пришли в недоумение, слушая естественную, выразительную ее декламацию. «Как же это… — говорили они, — мы полагали, что драматизм недоступен грациозной нашей примадонне».

И именно Бозио вдохновила Тургенева написать (в романе «Накануне», где Инсаров и Елена в Венеции слушают «Травиату»): «Начался дуэт, лучший нумер оперы, в котором удалось композитору выразить все сожаления безумно растраченной молодости, последнюю борьбу отчаянной и бессильной любви. Увлеченная, подхваченная дуновением общего сочувствия, со слезами художнической радости и действительного страдания на глазах, певица отдалась поднимавшейся волне, лицо ее преобразилось, и перед грозным призраком… смерти с таким, до неба достигающим, порывом моленья исторглись у ней слова: „Lasciami vivere… morire si giovane!“ („Дай мне жить… умереть такой молодой!“), что весь театр затрещал от бешеных рукоплесканий и восторженных кликов».

Исполнительская  манера певицы была отмечена особым меланхолическим лиризмом, — и он не оттенялся даже ролями (по либретто) веселых героинь: «В этом пении какой‑то меланхолический оттенок. Это ряд звуков, которые льются вам прямо в душу, и мы совершенно согласны с одним из меломанов, который сказал, что когда слушаешь Бозио, то какое‑то скорбное чувство невольно щемит сердце. Действительно, такова была Бозио в партии Джильды. Что может, например, быть более воздушно‑изящно, более проникнуто поэтическим колоритом той трели, которою Бозио окончила свою арию II акта и которая, начиная форте, мало‑помалу слабеет и наконец замирает в воздушном пространстве. И каждый номер, каждая фраза Бозио запечатлены были теми же двумя качествами — глубиною чувства и изяществом, качествами, которые составляют главный элемент ее исполнения… Изящная простота и задушевность — вот к чему она преимущественно стремится». Восхищаясь виртуозным исполнением труднейших вокальных партий, критики указывали, что «в индивидуальности Бозио преобладает элемент чувства. Чувство составляет главную прелесть ее пения — прелесть, доходящую до обаяния… Публика слушает это воздушное, неземное пение и боится проронить одну нотку».

А.А. Гозенпуд отмечает: «Центральную тему творчества Бозио можно определить названием вокального цикла Шумана „Любовь и жизнь женщины“. Да, певице особенно удавалась передача антиномии счастья и страдания в любви.

Изящество и виртуозность, техника – совершенная – пленяли высший класс, а простой слушатель (разночинец с галерки) был увлечен чувствительностью, трепетом, искренностью ее исполнения. Студенческая публика превозносила своего кумира до небес – еще и потому, что певица не раз участвовала в благотворительных концертах в пользу «недостаточного студенчества».

Интересное – пусть и косвенное – свидетельство дает в романе  «Что делать?» Н.Г. Чернышевский («Третий сон Веры Павловны»). Помните, Вера Павловна ворчит, что Кирсанов не принес билета на «Травиату»: «Будто не знает, что когда поет Бозио, то нельзя в 11 часов достать билетов!» (Бозио в романе упоминается еще раз – она как будто надолго поселяется во снах Веры Павловны).

Критика также была благосклонна к певице: всё вокруг дышало привязанностью к ней, и все хвалили ее: «с каждым спектаклем пение Бозио становится совершеннее очаровательной, симпатичной нашей певицы стал, кажется, сильнее, свежее»; «…голос Бозио приобретал более и более силы, по мере того как успех ее упрочивался… голос ее стал звучнее».

И вот, на самом пике любви публики и исполнительской слава, Великим Постом – нет спектаклей — Бозио едет в Москву, дать несколько концертов. По слухам, на обратном пути она поссорилась с кем-то из певиц, и перешла в неотапливаемый вагон поезда. Невольно в памяти всплывает: «То было раннею весной». Да, весной, и очень холодной.

В довершение несчастья, гастроли не были удачными, и после них в московской печати появились крайне злые, раздраженные и резкие отзывы (например, в № 62 «Московских ведомостей» за 1859 г.: «…они…получивши наперед огромные деньги, поют урывками всякий вздор кое-как, чтобы только свалить с плеч обузу, то они лишаются права на любовь и уважение, которыми награждают не наемников, а истинных служителей искусства.Пора, давно пора не поддаваться обаянию громких имен, перестать платить огромные цены  отдавать свои карманы и долготерпение на жертву шарлатанству, которое и мистифицирует, и наживается, и над вами же потом посмеется!»)

Возможно, этот желчный взрыв эмоций ускорил смерть певицы. А ведь Бозио уже хворала, и врач отговаривал ее от поездки…9 апреля певица умерла от воспаления легких. Автор петербургского некролога – уже после смерти примадонны – отвечал своему московскому коллеге: «…Анджиолина Бозио отправилась вместе с несколькими товарищами в Москву, где их ждал очень выгодный ангажемент; она чувствовала себя, как говорят, не совсем здоровою еще до отъезда; но не желая расстроить дело своих товарищей и антрепренера, для которых ее имя, любимое в Москве, было очень важно, она сделала над собою усилие, надеясь, что три-четыре концерта не утомят ее. Она ошибалась.напечатанная в “Московских Ведомостях” статья, безжалостно обошедшаяся с артисткой.Москва обвиняет даже госпожу Бозио в высоких ценах, назначенных в концертах — тогда как цены эти назначал тот же антрепренер  (на пользу, как говорят,  французского благотворительного общества)и без ведома и согласия артистки опубликовал о концерте — от ее имени.Бедная Бозио! И тебе пришлось, после стольких торжеств, узнать это горькое чувство, и когда же — перед самою смертию! Может быть, оно и ускорило эту смерть!»

Развернутый рапорт о событиях тех дней мы можем найти у Осипа Эмильевича Мандельштама (впрочем, он писал даже не по памяти – поэт собрал чужие воспоминания и опубликованные свидетельства, и реконструировал события художественно, переживая их в своей творческой фантазии):

«За несколько минут до начала агонии по Невскому прогремел пожарный обоз. Все отпрянули к квадратным запотевшим окнам, и Анджолину Бозио — уроженку Пьемонта, дочь бедного странствующего комедианта — basso comico — предоставили на мгновение самой себе…Воинственные фиоритуры петушиных пожарных рожков, как неслыханное брио безоговорочного побеждающего несчастья, ворвались в плохо проветренную спальню демидовского дома. Битюги с бочками, линейками и лестницами отгрохотали, и полымя факелов лизнуло зеркала. Но в потускневшем сознании умирающей певицы этот ворох горячечного казенного шума, эта бешеная скачка в бараньих тулупах и касках, эта охапка арестованных и увозимых под конвоем звуков обернулась призывом оркестровой увертюры. В ее маленьких некрасивых ушах явственно прозвучали последние такты увертюры к «Due Poscari», ее дебютной лондонской оперы… Она приподнялась и пропела то, что нужно, но не тем сладостным металлическим, гибким голосом, который сделал ей славу и который хвалили газеты, а грудным необработанным тембром пятнадцатилетней девочки‑подростка, с неправильной неэкономной подачей звука, за которую ее так бранил профессор Каттанео. «Прощай, — моя Травиата, Розина, Церлина…»».

Многие из тех, кого мы знаем как классиков русской литературы, искусства, науки, или известных чиновников неожиданно для сегодняшнего читателя – совершенно позабывшего певицу – оставили  о ее кончине насыщенные болью утраты строки: «Сегодня я узнал о смерти Бозио и очень пожалел о ней. Я видел ее в день ее последнего представления: она играла „Травиату“; не думала она тогда, разыгрывая умирающую, что ей скоро придется исполнить эту роль не в шутку. Прах и тлен, и ложь — все земное» (это отрывок из письма Тургенева к Гончарову).

Бюллетени с отчетами о состоянии здоровья Бозио публиковались в газетах, и вывешивались на дверях дома Демидова на Невском пр., 54 (где жила певица).

К 60-летней годовщине кончины Бозио «Бирюч Петербургских театров» опубликовал воспоминания Б. Л. Модзалевского:

«… преждевременная смерть ее, — 31 марта 1859 года,— во цвете лет и расцвете таланта (она умерла на 35 году жизни и всего на 15 году сценической деятельности) вызвала единодушный взрыв общего сожаления, которое проявилось в формах, далеко не обычных и не заурядных для нашего «холодного Севера». Отголосок этой скорби об ушедшем таланте находим мы, между прочим, в одном … дневнике чиновника Министерства Иностранных Дел Михаила Дмитриевича Воеводского (ум. 1883), поэта и театрала.

1 Апреля (Среда)•. Вчера в половине 4 пополудни скончалась после трехнедельной болезни (inflammation du poumon et pleurésie) примадонна Итальянской оперы нашей, первая певица Их Императорских Величеств, бедняжка Анджелина Бозио. Сегодня я заходил на ея квартиру в доме Демидова на Невском проспекте — поклониться телу ея. Потом я провел туда [сестер] Маню с Лизанькой, а наконец отправил туда Машеньку, Катю и Олю. — Замечательно, что за месяц до своей кончины покойная видела сон, будто все певцы Итальянской Оперы нашей поют Requiem•,— она одна только слушает, удивляется этому, хочет петь, но не может…

2 Апреля (Четверг). Сегодня в 3 часа ездил из Департамента с Сабуровым и П. Ленцом еще раз посмотреть на Бозио. Мы нашли ее уже положенною в гроб и страшно изменившуюся. Вечером мы втроем сговорились съехаться к 7 часам в трактире у Стараго Палкина, чтоб присутствовать на выносе тела нашей знаменитой певицы из дому в католическую церковь, что на Невском проспекте. К 8 часам, когда мы вышли из трактира, народу было на Невском проспекте уже видимо-невидимо; улица была решительно запружена, езда по ней прекратилась. Около половины 9-го гроб показался наконец на лестнице, но его не поставили на дроги, а понесли до церкви на руках. Мы в церковь не попали, и вскоре разлучились с П. Ленцом…

4 Апреля (Суббота). Мы с Сабуровым забрались в 10 час. утра в кондитерскую Акколлы, куда обещал явиться за нами Измайлович, чтоб провести в католическую церковь на отпевание Бозио … между тем мы случайно узнали, что в квартире покойной раздавались билеты желавшим присутствовать на печальной церемонии, то мы и пустились наконец на ея квартиру попытать счастья. После долгих усилий мы, наконец, успели получить три билета,— один за деньги (за целковый), — и вскоре очутились в церкви, пройдя туда, как было установлено, чрез ворота с Михайловской площади и чрез сакристию. Гроб Бозио стоял на высоком катафалке, окруженный множеством свечей в бронзовых канделябрах; вокруг гроба, за балюстрадом, сидели знакомые покойной. Мы поместились подле балюстрада, стоя. Не знаю, чей исполнялся Requiem, но он мне не понравился. Довольно значительную партию сопрано исполняла девица Бок, дочь церковнаго органиста, и пела не совсем дурно…»

12 апреля 1859 года Бозио хоронил, как свидетельствовали современники, «мало не весь Петербург». Вот одно из таких воспоминаний: «К выносу ее тела из дома Демидова в католическую церковь [св.Екатерины на Невском пр. – St.St.] собралась толпа, в том числе множество студентов, признательных покойной за устройство концертов в пользу недостаточных слушателей университета». Желающих участвовать в прощании было так много, что обер‑полицмейстер граф П.А.Шувалов, испугавшись возможных беспорядков, приказал выставить вокруг храма полицейское оцепление – разумеется, эта мера тут же вызвала возмущение публики. Тем не менее, скорбь утраты оказалась сильнее, и похоронная процессия – в скорбном молчании – двинулась на Выборгскую сторону, к католическому кладбищу.

Об отпевании писали «Санкт-Петербургские ведомости»: ««Отпевание г-жи Бозио назначено было 4-го апреля в 11 часов, и уже задолго до этого времени католическая церковь Св. Екатерины была совершенно полна, несмотря на то, что для предупреждения чрезмерной тесноты пускали одних только лиц, имевших билеты. Собрание состояло из членов дипломатического корпуса, высших чиновников военных и гражданских, дам, принадлежащих к цвету нашей аристократии. Искусства, науки и литература также имели многочисленных представителей. Гроб, покрытый цветами и венками, был уже накануне вечером поставлен перед трапезою на возвышенной эстраде. Ровно в 11 часов началось богослужение. Артисты и церковные певчие исполнили Реквием Моцарта» (№ 76, 7.04.1859 г.)

После погребения певицы убеленный сединами князь А.Ф.Орлов «в полном беспамятстве ползал по земле» (А.И.Вольф позже утверждал, что граф действительно лишился рассудка после смерти той, чей голос боготворил, и чье существование он так ценил, пусть даже – поверим на слово Панаевой, даме, неприятной во многих отношениях – и получал взамен «кокетливые улыбки» и … ничего более). Позже он оплатил установку на могиле прекрасного памятника.

Воспоминания князя-революционера П. Кропоткина дополняют картину: «Когда заболела примадонна Бозио, тысячи людей, в особенности молодежи, простаивали до поздней ночи у дверей гостиницы, чтобы узнать о здоровье дивы. Она не была хороша собой, но казалась такой прекрасной, когда пела, что молодых людей, безумно в нее влюбленных, можно было считать сотнями. Когда Бозио умерла, ей устроили такие похороны, каких Петербург до тех пор никогда не видел».

Кн. А.Ф. Орлов, портрет кисти Фр. Крюгера

Шеф жандармов князь А.Ф. Орлов заказал во Флоренции бронзовый памятник на могилу Бозио. Скульптурная группа была выполнена Пьетро Коста в 1860 г., в 1861 г. перевезена в Петербург и установлена на могиле певицы. «На алтаре темно-серого мрамора с акротериями установлена колонна с бюстом певицы, справа — аллегорическая фигура «Музыки», венчающая артистку лавровым венком. У подножия колонны сложены лира с оборванными струнами, свирель и раскрытая нотная тетрадь» — читаем у Т.Ф.Поповой. Или подробнее, хотя и сухо, академично – у : «Портретный погрудный бюст на усеченной колонне. Слева от колонны фигура плачущей музы, обнимающей бюст в ее руке — нотный свиток. Профилированный постамент серого гранита с рельефными изображениями скрещенных лир и труб на боковых сторонах и надписями, вырубленными на лицевой и тыльной сторонах». Надпись на памятнике не менее выразительна: «Alia sublime cantante — La musica inconsolabite» («Великой певице — неутешная музыка»)». В настоящее время надгробная скульптура находится в Некрополе мастеров искусств Александро-Невской лавры (2-я Поперечная дорожка; скульптура перенесена с Выборгского кладбища в 1939 г., одновременно с перезахоронением праха певицы). На тыльной стороне постамента – французское стихотворение:

«Elle avait tout ce qu ‘on envie;

Elle recut tout en naissant.

Tout, excepte la longue vie,

Elle est morte, en la commencant

La mort, jalonse de la gloire

Brisant un avenir si beau

N ‘ensevelit pas sa memoire

Sous la marbre de ce tombeau

Elle n ‘est plus, sa gloire reste;

Dieu le veut, respectons les loix

Dans les anges du choeur celeste

II manquait sans doute une voix» («Она была одарена всем, чему завидуют; все получила при рождении, все, кроме долгой жизни; она умерла при  начале ее. Смерть, завидуя ее славе, разбила блестящую будущность, но не погребла ее памяти под мрамором этой могилы. Ее уж нет – есть ее слава; того хотел Господь, покоримся Его воле; Неверное, в поднебесных хорах недоставало ее голоса»),  а также даты жизни и призыв (мужа и братьев) молиться за покойную. Современники считали, что лицо, изображенное на бюсте, мало напоминает лицо умершей певицы – поскольку скульптор никогда не видел ее при жизни, и работал вдали от Петербурга: «…стоит бюст Бозио, похожий, но, как нам показалось, недостаточно. Художник, работавший заочно, не передал тонкости черт лица, их выразительности, которая позволяла певице так много говорить лицом. На колонну облокотилась великолепно-драпированная, плачущая женщина, изображающая музыку; одной рукой, в которой лавровый венок, она обняла бюст  На памятнике несколько надписей, в том числе двенадцать французских стихов». Постамент, как кажется, изготовлен на месте, из местных же пород гранита.

Памятник А.Бозио вскоре после установки на Выборгском кладбище (Нац. библиотека Франции)

Как это ни кажется удивительным и неожиданным, в русской литературе память об А.Бозио также оставила некоторый след: о ней писал уже упоминавшийся О.Э.Мандельштам в «Египетской марке»; у него же Бозио упомянута также в «Четвертой прозе». И хотя образ певицы часто неточен – но ведь речь о литературных произведениях, не об академической публикации! – для ее памяти он не менее ценен (хотя резким диссонансом звучат некоторые строки, особенно когда Осип Эмильевич некритически полагается на мемуары Авдотьи Панаевой).

Известно, что Мандельштам собирался писать самостоятельную повесть «Смерть Бозио» (ее анонс был помещен в ленинградском журнале «Звезда», в №№ 12 за 1929 г., а также 1-3 и 5 за 1930 г.), но этот замысел поэта не осуществился.  И именно судьба А.Бозио навеяла Мандельштаму сюжет стихотворения «Чуть мерцает призрачная сцена».

В одном из стихотворений А.Ахматовой также усматривают «тему Бозио». Мельком Бозио – вернее, не она сама, а ее браслет (предмет зависти светских или полусветских дам) – упомянута в «Очерках петербургской жизни» И.И.Панаева. Это краткое и малозначительное упоминание, на наш взгляд, лучше всего показывает, что Бозио в тогдашнем столичном «приличном» обществе была примерно тем же, чем некоторые эстрадные дивы современной Москвы – для «гламурной тусовки» (разумеется, любое сравнение оперной певицы и эстрадной «звезды», как и тогдашнего бомонда с пресловутой «тусовкой» — при некотором совершенно очевидном их сходстве – не в пользу «тусовки» и эстрады).

Источники: 100 великих вокалистов / авт.-сост. Д.К. Самин. — М.: Вече. 2004 http://m.tululu.ru/book_57402.xhtml; Бывшее Выборгское римско-католическое кладбище в Санкт-Петербурге (1856-1950). Книга памяти. Сб. стат. / Сост. К. Пожарский. СПб-Варшава, 2003, с. 74; Вел. кн. Николай Михайлович [Саитов В.И.]. Петербургский некрополь. Т. 2 (Д-Л). СПб., 1912, с. 545; Гинзбург Л. Поэтика Осипа Мандельштама // Гинзбург Л. О старом и новом. Л., 1982. С. 284; Гонзага. Анжиолина Бозио // Музыкальный и театральный вестник. 1857. № 41 (20 октября). С. 552; Иллюстрация, 11.08.1861 г.; Кублицкий М. История оперы в лучших ее представителях. Композиторы. — Певцы. — Певицы. М., 1874. С. 203-204; Лонгинов М. О концерте итальянских певцов 6 марта // Московские ведомости. 1859. 13 марта. № 62. C. 462; Северная пчела. 1859. № 43 (26 февраля). С. 170; Мировые знаменитости. Из воспоминаний барона Б. А. Фитингоф-Шеля. (1848-1898). Из жизни более ста лиц. СПб., 1899. С.231-232; Модзалевский Б. Анджелина Бозио. (К 60-летию ее кончины) // Бирюч петроградских государственных театров. 1918. № 5. 1—7 дек. 1918. С. 30—31;  Памятники второй половины XIX в. и начала XX в. (Т. Ф. Попова) — http://sculpture.artyx.ru/books/item/f00/s00/z0000009/st019.shtml; Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений и писем в 15-ти томах. Том 2. Л.: Наука, 1981; Панаева Авдотья (Е-Я.Головачева). Воспоминания. 1824-1870 гг. Исправленное издание под редакцией и с примечаниями Корнея Чуковского. Ленинград,  1927, С. 92-93; Петербургская летопись // Санкт-Петербургские ведомости. 1859. № 75. 5 апреля. С. 321; Письма Надежды Яковлевны Мандельштам к Лидии Яковлевне Гинзбург // Звезда. 1998. № 10. С. 147;  Поберезкина П. Е. К истолкованию стихотворения А. Ахматовой «Так вот, где ты скитаться должна…» // Анна Ахматова: эпоха, судьба, творчество. Вып. 3. Симферополь: Крымский Архив, 2005. С. 66-72; Санкт-Петербургские ведомости. 1859. 30 апреля. № 91, 30.07. С. 402;  7 апреля. № 76, С. 329; Театральный и музыкальный вестник. 1859. № 19, 17 мая. С. 197

Рекомендуем также сравнительно недавно вышедшую книгу К.И.Плужникова и В.Н.Гуркова «Анджолина Бозио. Пьемонтская ласточка» (2010 г.).

Памятник А.Бозио на Выборгском кладбище

Свящ. Рихард Штарк у памятника А.Бозио, некрополь Александро-Невской Лавры, 2011 г.

Leave Comment